Стихи по-русски

Содержание

Я сегодня ушёл на запад…

Я сегодня ушёл на запад.
Осень, вы на меня обижены.
Слонёнок Оки-Доки свернулся калачиком.
Я знаю, где вы прячетесь.

Гала-концерт сказавшего “да”.
Три блатных бударажных аккорда.
Никогда… никогда… никогда!
Орган играет в сосновом бору.
Песок мокро и нежно пристал к подошвам.

Боже она умерла…

Когда-нибудь вы улыбаетесь…

Когда-нибудь вы улыбаетесь
В тишину, темноту, во вселенную.
Когда-нибудь ваша мысль теплеет.
Сердце вниз и вверх легко и радостно.
А в кадыке сдавлена красота связи.
Наверное, вы стали заревом заката в ветреной степи.

В подражание китайцам

Я читал вашу сказку –
Одуванчик пушистый и пенный.
Я придумывал сказку,
Пьяняще в ритм сердца вплетаясь.

Над волнистым холмом
Цапля, пеня росу, взлетела.
Со дна озера гляну,
Запорошенный странной молитвой.

Строк поющие струны
Только пальцами нежно трону,
И прильнёт пламя ночи
Запушит золотистой гривой.

Я напевы той сказки
Переплёл ковылём и полынью.
Степь текла по ладоням,
Вся укутана пылью заката.

Но щемящая сказка
Подкатила мне камушком осень,
Горьковатым туманом
Затянув в моей книге страницы

Нет, конечно, о прошлом
Тосковать нам сейчас не нужно.
Пусть течение дальше
Нас уносит сквозь облако лет.

Недалеко от Маяковского

Рывок
На расплаве лба ливнем снег.
Был конь ворон, сердца резок бег.
Срыв
Рыком рок – слаб – рёк.
Окурок дрожью рук.
Выдох… ствол… курок…
Трах!.. всё…

В треск углей…

В треск углей,
В тяжесть мёртвых озёр,
Где соль на камнях,
Где ветер ломает травы,
Мне бы в грозах своих
Завыть скорбно и пьяно.

Что ж так зябко и муторно в крае,
Где в лесов золотом тумане
Запечатаны холки гор?

О поэтах

Мы больны безысходным миром,
Мы пишем стихи, очумев в исходе.
И мозгов обшарпанные квартиры,
Хлопая скриплыми крыльями дверей
Уходят на взлет, падают навзничь,
Сыпля перьями сырой штукатурки

Гармонии не больше чем в этих строках,
Но теплится ритм -
Мы раздули его губами.
И сегодня чугун облицовки
Я вызвоню в готику,
Мотая ветреными рукавами.

Львову

Пронзительно и сутуло пройдусь по Львову.
Вечер мнётся в хоралах улиц.
Блекло гляну в тёплую песню,
Надышавшись увядшим мотивом

И укутавшись в свитки Торы,
И готическим бредя небом,
И купаясь в письме славянском,
Я забудусь, ловя дрожанье.

Их было двое – я один – их было двое…

Их было двое – я один – их было двое.
Сквозь луг мы резали росу – я под конвоем.
В рассвет втоптали грязь и пот сырой кирзою.
Спираль штыков, лучи дорог и запах хвои.
Тупым упорством и тоской мой мир напоен.
На острие штыка искрой под лязг затвора
В гранит и утреннюю пьянь я тело брошу,
И череп раненый мой взвыл – усни хороший…

Моя монгольская

Хрипатый дервиш в пыльной голове
В эту ночь.
Проревела пора Чингисхана
В эту ночь.
Монгольская моя кровь про коня орёт
Во всю мочь.
А я видел косоглазый рык в приуральских степях
В эту ночь.
Храп татарских коней в пролёт
В эту ночь.
И ребячливый свист одуревших сабель
В эту ночь.

Ваши шутки отмочены…

Ваши шутки отмочены,
Ваши лица измучены,
Вы в петле закачаетесь -
Кто-то скажет – отмучились.
Ей будет восемнадцать с проседью,
И её не дождётся осень.

И если вдруг ты захандришь…

И если вдруг ты захандришь,
Последуй доброму совету:
Бросай примятую газету,
И где-то около пяти
Согласно первой электрички
Рвани в сырую муть лесов,
Где в инее озябли травы,
Где почва мягка и корява,
Хотя б на несколько часов.

Заклубятся на грудях пальцы…

Заклубятся на грудях пальцы
Два паяца – глаза с поволокой
И осядут мёртвые земли
Безнадёжно – взгляд удивлённый

Я большое рыжее солнце
Я впилось в освинцованный город
Где колышутся серые маски
Когда утро хлопает шарик

Два паяца – два солнца рыжих
В них беснуешься ты как в клетке
Ты не слышишь странную песню
Над бетоном я небо вижу.

Почему ты молчишь?

Почему ты молчишь?
У меня лишь полслова от каждого слова
Смотри, уже поздно
Но ведь нигде не сказано что умер?!
Но никто не поверит, что выжил.

О тождестве Спасителя и, допустим, Кеплера

Круг света, где вертелся дервишем
засчитают за нимб
Что при нём нашли?
Две монеты и пару книг
Он даже не играл на скрипке
Даже лоб его был слеп
Он тёр рукавом в грязных полосках
Стёкла вспотевшие с той стороны
Любил в жилах кровяной бег
Думаешь, увидел тебя и уполз за хлев?
Нет, что ты, улыбнулся и уполз за хлев.

Когда в неё вбивали сваи…

Когда в неё вбивали сваи,
Думала – колка стерня сухая.
Когда из ковшей чугун лили,
Думала – с утра сегодня парит.
Когда зимой заскребёт позёмка,
Подумаешь – рвутся по швам скалы.
Знаешь, пули дум-дум живут на свете,
Чтоб разбрызгать сок о ржавые камни.

Лаская шершавой ладонью боль…

Лаская шершавой ладонью боль
Вошёл он в город
Под лёгкие, гулко холодные ноги
Упали улицы, где видна каждая трещина

Он думал – как странно и переменчиво
Волна накатывает под темечко
Он думал – зачем шпилиться на гвозди,
Если где-то бывают коровы и женщины

Тихие утренние прохожие шли навстречу.

Она жила здесь – скулили камни…

Она жила здесь – скулили камни
Она жила здесь? – я неуверен
Ей смуглый камень дрожал улыбкой
Её взгляд бросил тебя о воду
Зимой смотрела, и падал навзничь
В комок катало и пило, пило
На смуглых скалах ей было нежно
В чаду салатов ей было нежно
В их разговорах ей было нежно
В друзьях и людях ей было нежно
Вчера, сегодня, там, здесь и завтра
Ей было нежно, ей было нежно
Тебя не стало – где – всё равно ей.

Щедрая пустота

Щедрая пустота!
В руки твои бросаю горстями землю
Паутинно костлявое бремя
Нету времени на исход, безвременье
Бездонные мостовые врезаются в рухнувшие статуи
На лбу вздуваются вены пальцев
Гномы грубы, гномы ухватисты
Саблей, саблей, саблей
Топоты диких коней обманчивы
Вечна вечерняя накипь, но нет пожарищ.

Их бросало в серые грузовики…

Их бросало в серые грузовики
Будто лопаты в комьях грязи
Раскулаченных врезывало в станки
Игравшие стружкой стальной как мячиками

Казалось вот она их страна
Сквозь заносы матово мелькавшая окнами
Пленные немцы били ломами асфальт
Штрафбаты матерью глушили дзоты

Там в степях без дорог шоферили они
Пыль туманом плыла по солёным озёрам

Их уже чуть, но их боль пропитала нас
Лагеря, и водка, и голод,
И работа в три смены,
И удары батарей -
Всё вкромсано в нас
Порошинками в пальцах.

Гоби

Слушай позёмку серых горячих песков
Сыпучее тело пустыни Гоби
Податливо мягко в холмах волнуется
И стога душистого сена
Сухие и крепкие в пустыне Гоби,
Резко отделяясь от горизонта,
Нарастают с ромашками в зализанных лохмах
Представь травы в пустыне Гоби,
Где ветер ссыпает дюны,
И в сером мареве нет покосов.

Пауки не смогут оседлать колени…

Пауки не смогут оседлать колени.
Лишь «привет» и машины – враз драй.
Запинающийся демон в окалине белой,
Стол, собачьи глаза, дымящийся чай.

Потом приходишь – дёргаешь голову
Чуть тёплую грелку прижмёшь к глазам
Лишь отворённая кровь успокоится,
Потрохов золото сыпнув к образам

Лохматый маленький синь под глазами…

Лохматый маленький синь под глазами
У губ знамя и нимб как марево
Таит осторожное. А вдруг можно?
Тогда бездорожье и жёлт глаз лошади
Руки – луны, глаза – кошки,
Губы – мягкие мышки немножко
Улыбка (точно!) – улитки рожки
Рядом вопрос – нельзя или…

Пары фраз

***
Только где-то звучащая осень
Запорошена далью озёр.
***
Ей петли амбразуру и ему вышел срок
Поимел свою выгоду этот сучий год.
***
Там будут слова
И выдох
И слабая тетива
Там день не лопнет в раскатах
И останется ночь для сна
***
Ты лишь отсвет в акварельной неге
Пляске радостных безудержных миров
А ночь тиха и слышится дрожанье
И ты уснёшь, баюкая прохладу.
***
Низкое утро било в голову как колокол.
***
Если даже жатва будет хорошей
Если даже олово не прыгнет с неба
Всё равно слезящимся пальцам
Не хватит хлеба.
***
Как будто кольца с рук
Поблекнув остротою
Мы рвём улыбку
С опустевших губ.

Запах горький полыни обожжёт нам сердца…

Запах горький полыни обожжёт нам сердца,
И тогда ногу вденем в звенящее стремя.
Пылью из-под копыт очи запорошит
Удалое горячее время.

Гулко били сердца как копыта о шлях,
И дрожала жара золотая в степях,
И ветра дули в лоб, и сушили нам пот.
Жаркий добрый июль в этот выдался год.

Загоняли коней, правя на горизонт,
Зная наверняка – не один упадёт,
На скаку мы ловили, как зайцев, мечты,
И с удачей давно уже были на ты.

Все мы – дети степей, буйный, дикий наш род –
Зря ль как струны топор кадык надвое рвёт,
Но лишь вольная воля удалому мила,
И свобода ему и сестра и жена.

Наши души стремились в синеву к облакам,
И в награду за это вечность дарена нам.

Мне идея в лоб – локтем под дых…

Мне идея в лоб – локтем под дых –
Я конвойный мыслей своих,
Мозг – маленький, тусклый шарик,
Иногда он рвётся из черепной коробки.

Сколько убеждений штыками распятых,
На пыльных дорогах курочатся,
И весело скалясь, изгаляются надо мною,
Бывшие мои боевые товарищи.

Я водил их на эшафоты,
Мы дрались и не верили друг другу,
Аккуратным фюрером средней руки,
Я следил, чтоб из концлагеря ни один не выжил.

А в этом нет стиха – только темь и лёд,
Обухом в темечко, каблуком по пальцем,
И вздохнул залихватски, тяжело, да ухватисто –
Вот.

To the doomed to nights

Вжав намертво мозг в подушку,
Воспалённые мысли, под утро, облизывая,
Знаю – взлёт Боинга похож на тоску в ожидании выстрела.

На перевалах сотня миль в час
Выдувает на highway заносы запоев и жалость.
I know too well and for keeps, I am fucking dead,
Pain and tiredness being my beauties, teeth quit biting the harness.

Blazing flame of remorse burns and smashes the skull
And your eyes are in ashes and gray like charcoal.
This is it and my last squall has suddenly come,
Let me stand and be true in the name of your soul.

Я на утро себя отпою, отопью,
Я из пепла да в люди так чертовски обыденно,
Ночь, подругу свою, я живой схороню,
Напишу ей некролог – умерла молодой, свет не видела.

Возвращение

Соль на наших рубахах, и полмира отмеряно нами.
Между двух континентов мотая пожизненный срок,
Мы встаём на крыло, мы ссыпаем в карманы лишь память,
Только б снова бетонного неба сырой потолок.

Ярость юности нашей впиталась в чужие дороги,
Мы остались в живых, правда, кровь наша больше не мёд.
Нам тепло, но не бьются в падучей стихов наших мирные строки.
Только память как ветер замёрзшие окна скребёт.

Мы остались в живых, - нам ещё возвращаться с победой,
Чтоб чеканить слова бесполезные как ордена,
Как слепого присутствия нашего вечное кредо,
Как горящие танки, когда отступает война.

Снег метёт, снова снег метёт…

Снег метёт, снова снег метёт.
Чужих женщин зрачки прорывают в метели прореху.
Снег касается женщин - как же навзничь не падать снегу.
На дублёночной коже следы его лап, он – мой ласковый кот.
Банкоматы и фары, нежность меха и крепость дороги,
Будто стылого яблока утром в росе сентября.
Снег доверчиво трётся о нас, для него мы совсем не строги,
Он пружинисто прыгает вниз, ни добра и ни зла не тая.

Вертолётные звёзды

Я кормлю вертолётные звёзды с дрожащей ладони.
Их жгущий сухой язык стирает подушечки пальцев.
Без скачущих в ночь вертолётных созвездий
Не сделать ни шагу, не рассыпаться серебряным всплеском.
Эти звёзды не пьют воды, они восходят над горизонтом
В шелестящей слюде винтов.
Их предвестие – чмоканье пуль влипающих в печень.
Их след – танец напалма на лопнувших, обугленных лицах.
Их движение призрачно и неотвратимо.
Для них рвутся песни из ссохшейся глотки –
“When they come, I’ll stand my ground.”
Сквозь глаза тех, с кем так нужно остаться и жить,
Дунет ветром моих вертолётных звёзд,
Уйду, уйду, забывая и не веруя в тепло и жалость.
От них несёт потом, сосной, магнолией, солёным гнилым океаном.
Мы – опричнина одного помёта, мы – волки одной цепи.
Вот, они хлещут, наполнили барабан пространства
В биении лопастей, в накате, в крике.
Оскалясь, сглатывать до дна желудка их пустоту и гул.
На битум оседает, вибрирует воздух.
Никого. Полдень.

Боль

Боль – сонная вода, полупрозрачных пятен и оттенков.
В ней поселились мелкие улитки терпенья, ожиданья и затишья.
Она все щели наполняет серым, рубящим железом,
Она как горы, горы в кольцах боли, словно дыма,
Она как колокол, и в горле пересохло, но пить нельзя.
Как скучно окунаться в боль, как муторно, как гнёт в поту, как режет.
Она известна, ближе самых близких, так предугадана, и не остановить.
Не отвертеться, родней предательства она, понятней смерти.
Я в ней плыву, она во мне как в губке.

Никогда мне не выиграть этого боя…

Никогда мне не выиграть этого боя,
И строки мои будут падать шуршащим и жёлтым.
Ей уйти, мне остаться, остаться, остаться.
Слушать песни, чужие, нелепые песни.
Я всегда вижу небо, прозрачное летнее небо,
Это – вера моя, и большего не имею.
Ты умеешь всё лучше, я умею лишь падать и падать.
Так давай, мы подружимся вместе,
Чтобы вместе хлебать это пойло.
Озверевший и смирный буду, если откроется клетка.
Если нет, на соломе от скуки подохну.
Столько лет ты уходишь, уходишь, уходишь навечно.
И я вою, я режу себя на твоих ладонях.

Какая чудная игра!

Какая чудная игра!
Кто воздух продаёт, те знают,
И каждым жестом повторяют -
Какая чудная игра!

Какая чудная игра!
Гонять снежки ослепшим взглядом, -
Когда картинка где-то рядом, -
В бордюрной кромочке двора.

Какая чудная игра!
Всегда так вежливо, с улыбкой,
Всегда так радостно и липко,
Внутри - стальная булава.

Какая чудная игра!
Лепить из слов чужие письма,
Плести из снов ажуры смысла,
На жизнь на фразочке зависнуть -
Какая чудная игра!

Какая чудная игра!
Шутил не раз бедняга Йорик,
За что раскопок удостоен,
Шутастый, черепастый стоик.
Стоял декабрь уж у двора.

Какая чудная игра!
Крутить как VHSы память,
Бубнить толковенький словарик
И зажигаться как фонарик,
Упрятанный в пододеяльник.
Какая скучная игра..

Её портрет - часть первая

Оттиск Вашего профиля
Гравирован костенеющими пальцами
Сутулого от нежности и крика
Человека на ветру.
В верхнем ящике моего стола он -
Сандаловый аромат воронёной стали, стёртой
…Человека на ветру…
Седельными кобурами,
Замершей предвестием
Смерти как Творения соразмерного
…Врезан костенеющими пальцами…
Кисти Старых Мастеров.
Так дремлет сокол легкий, спокойный: струна
…Оттиск Вашего профиля…
Взведённая для удара, для удара, для удара.
Вы становитесь с ним одно.

Той, что танцует с волками

Ловя раздутой ноздрёй запах гари,
Под Твоей ступнёй трава съёжено-колка,
Помнишь, Ты куталась в серое пламя?
Тлел над землёй серый глаз волка.

Сумрак, неясные лошади - здания.
Ласково руку огладит холка.
Обернись на горячую тень дыхания, -
Слева прольётся серый глаз волка.

В городе выстлавшем море заревом,
В квартирной ночи, где мгновение долго,
В соснах пронизанных жёлтым маревом
Ты впечатана намертво в серый глаз волка.

К Руслане всё это отношения не имеет. Стихотворение написано, задолго до того, для Ириски.

Её портрет - часть вторая

Пришла, увидела, улыбнулась,
Рука её колыхнулась парусом
Если бывает такой маленький
Такой жёлтый парус. Вспомнилось:
Его порвали, и выскочило усталое:
Что, мол, каюсь, каюсь
И снова каюсь.
Как вниз с трамплина, колени бросил
Стирать пыль плевков перед ней
С асфальта, пока не высохли,
Невидимо, так что кто-то споткнулся
За выеденный взлётными полосами
Каблук, не понял, подумал - а ёб ё,
И дальше к стаду троллейбусов поскакал
как стреноженный ласковый жеребёнок.
Я остался наблюдать в смотровую щель
Сощуренных резью света глаз
Как она, превращаясь в эпицентр цунами,
Заволакивает горизонт,
Если бывает такой ласковый,
Такой рвущий на части цунами.
Потом остался высохшим круглым кустом
Перестукивающим в стыках рельс тратуаровых
Она, как не сложно догадаться, уже
Приняла облик или лик потемневший
Ветра, ветра, местами порывы.
И потом снова маленький, жёлтый
Парус мелькнувший в том, что метеорологи
называют "глаз цунами", а я в заблуждении -
Моя прекрасная леди,
И наконец мы разминулись. Веря очевидцам, всё случилось
в течение нескольких секунд.

Лебединые Головы Сумбура

Эпи -кур/был/граф/лог (на нужное положить), из never непредъявленного -more
Привет снующей на бреющем:
Голова не махай ушами!
Пыль лохмотьем плывёт под куполом,
Колыхаясь в удушья пламени.
Что-то будет, что-то точно будет -
Туча крошит извёстку молний.

Тело Цикла из кинофильма "Неизвестный, которого знали все", основное тело
Накрылатоухие головы парят чуть вровень самолётному небу блещущему
двума ясными ястребками над треснувшим чернёным
полевым таким асфальтом. На одной голове по правому борту
три заколочки белые, по левому - три заколочки чёрные.
Воронёная лохматая девочка пытается балансировать на
монохромно думающем тусклом шарике. Не в тему. Заколочки
всё слетают лепестками на шпалы смарихуаненные дувом ветра.
Вторая голова неописуема.
Поэтому об асфальте. Асфальт красивенький. Присыпан пшеничной
мягкой пылью, воронёная лохматая корочка социального хлеба.
Триста лет назад написал я-я-я: всё-равно ведь,
всё-равно ведь, всё-равно ведь слезящимся пальцам не хватит хлеба.
Перевернул бы в тот раз на "собачим в умилении пальцам - социального хлеба"
и стал бы пророком нео-красного-с-синим-по-верху-нацизма.
Было бы тогда пулемётом "Ах-ах-ах!" (ах, где-то это мной слыхано).
Вот и конец - из-за кустов как из-за стен следит
"Assassinus Mobile",
И лебединые головы протелефоненные навылет вспухают в
гагаринском-добром-добром небе
Гроздьями гнева и вниз с трамплина к началу тела.

Серебро ненависти

Мёртвый сержант, вжавшийся в серый запорошенный гравий,
Бронёй вздыбивший целину восставшего Грозного,
Стёрший в пальцах ссохшийся чернозём его улиц,
Щедрый, в озимь горстью латунь поперёк борозд…

…Припал к земле как верный пёс,
А рядом куст калины рос…
Заскрёб, загрёб под грудь запорошенный гравий
Мёртвый сержант, мёртвый сержант, мёртвый,
И в проломе, и сквозь кирпичный, горелый пролом
Его зрачки в её зрачки, её - последней, случайной

Светленькой русской, шурупами в лоб, к кедровым брусьям.
А-а-а-а-а-а!!!… Темь…
…Я всё шла, ладная девочка, последняя, случайная
Светленькая русская. След в след, по дорогам.

Я и мёртвый сержант. Наши зрачки горели
Керосиновой гарью. Что же вы не видите, слышите?!
Люди! Или вокруг все ослепли!?
Нас двое, двое - я и мёртвый сержант!

Слепые, вслепую рвали на слух, матерясь -
"Чеченка, блядь!", металась, яростная, чернела,
И бросив на землю, накрыл меня телом,
Затих, остывая, мёртвый сержант.

Простая песенка

Сокола в небе, сокола,
Я ушёл от неё, ушёл.
Как ладонь земля тяжела,
Я ушёл от неё, ушёл.

Веет, плещет дорог остов,
Паруса - они, паруса,
И тамтамы как сон у костров,
Бьют под сердце их голоса.

Можжевеловых ягод нить
Опоясала склон горы.
Лён волос её не развить,
Выстлав всласть полотно травы.

Отпевайте под утро меня,
Строя лад, как льётся вода.
В этом небе не будет огня,
Я ушёл от неё навсегда.

Основной инстинкт

Каждый вечер мне снится морщинистый ласковый взгляд,
И пропеллером высь рвут Его белозубые дети,
Взмахом трубки Его вновь кремлёвские звёзды горят,
Вождь с твердынь мавзолея мудрым взором скользит по планете.

Что, неплохо, в такт!? Ну так давайте жрите,
Давитесь, позабыв в упоенье оскал тумена хмельных глаз
Ссученных, в забаве рвущих плоть и мозг, каждый - наш по крови брат.
Так было. И снова мразь
По коридорам стелется, ползёт тихой сапой,
Посмотришь, а вот и она
Лики и облики вздувает студенистым желтеющим гноем
Лжи и страха.
Черви в селёдке, на рис похожие? Ерунда, безделица, Серёжа.
Лишь два серых шерстяных червя - ложь, страх, и третий -
Чёрные лица прохожих.
Х-ха, родненькие, привет, ("чьих ты?"), да тоже из вас.
Да не тот, потому и в круге света, в дыму по горло.
А кто виноват?.. Что вогнал сквозь слюну глоточную, кашель и слизь
Комок в инкубатор черепного брюха и лелеял его,
Отпаивал молоком, доенным из изодранных червонцев сосков души. Научил,
как чуять повадку таких же, со зверёнышем бредущих, харкающих,
как с ножом в печени по рукоять.
Ах, будет буря, будет бунт ещё безысходней,
И буравя тёплую полость брюха, вырвется в пене и яростном яде
Чужой - пожирать
Наших, своих. Всю родную мразь, что вскормили как комнатных крыс
Кормушками грязно-серых уютных экранов.
И когда вы, измолотые в сполохах его клыков, изыдете дымкой и пеплом,
Я выйду во второй раз
На валуны да сосны последнего, океанского километра
И заору что есть мочи прорванной в клочья
диафрагмой -
"Fre-e-e-dom!"


До начала Помаранчевой революции ещё месяц

Притрагиваясь к замершему кузнечику хайку

На тонком экране
ряд за рядом следы торопливых пальцев
странствие началось


Мелкая летняя река
весла чуть коснулся бортик
всплеск голоса - "Осторожнее!"


Иконы Андрея Рублёва
девушка с простреленным желудком
целует морщинку на коре ивы


Рассыпался фейерверк
медленно спадает
тёмно-синий беретик


Тропинка на склоне
скоро перевал
поворачиваю назад

Ukrainian Ragtime

Вихри враждебные кружат окурки над миром.
Хриплое утро равняет штык-лица поротно.
Пальцы с помостов формуют новую память:
"Ах, это было чудесно, когда я летала…"

Влёт разойдутся губами рвать тёплые вишни.
Влёт разойдутся, и пальцам звезда на погоны.
Рыжее солнце в шкафу под опавшей одеждой:
"Ах, это было чудесно, когда я летала…"

ragtime - A style of jazz characterized by elaborately syncopated rhythm in the melody and a steadily accented accompaniment.

Сага Ангела-бультерьера

Ангел-бультерьер. Дом его пуст.
На дороге лёд, а на льду зола.
Он глядит сквозь стекло и слюна его - млечный дым.
Дрогнет ухо на тихий звон. Ветер о металл.
Его ждёт дракон. Лиловый дракон под жёлтым кустом.
Весёлый дракон, белозубый дракон.
Ангел-бультерьер лежит за окном.
Он слушает чистый звон. Сквозь сон
Он нюхает Дома стон. Стон-дон-дон.

Ангел-бультерьер седлает коня.
Он лижет иконы, он лижет меня.
Лиловый дракон лежит под кустом.
Плачется снег под его животом.
Дом, пустой Дом слушает стремени тон.
Стремя Ангела - камертон.

Дракон, лети! Он ждёт, он тихий ждёт, он ждёт.
Ангел-бультерьер, скачи и умри!
Кровь твоя - дикий мёд.
Ангел vs. Дракон. Ангел: иду на Вы.
Дракон: несу смерть, рычащую, горящую смерть.
Тихий Дом слушает тихий свист…
Чёрное солнце - атакующий вертолёт…
…
Ангел-бультерьер лежит под кустом.
Под жёлтым кустом лиловый Дракон.
Дракона сердце Ангела.

Пустой Дом.

Сага Ангела-бультерьера

Ангел-бультерьер. Дом его пуст.
На дороге лёд, а на льду зола.
Он глядит сквозь стекло и слюна его - млечный дым.
Дрогнет ухо на тихий звон. Ветер о металл.
Его ждёт дракон. Лиловый дракон под жёлтым кустом.
Весёлый дракон, белозубый дракон.
Ангел-бультерьер лежит за окном.
Он слушает чистый звон. Сквозь сон
Он нюхает Дома стон. Стон-дон-дон.

Ангел-бультерьер седлает коня.
Он лижет иконы, он лижет меня.
Лиловый дракон лежит под кустом.
Плачется снег под его животом.
Дом, пустой Дом слушает стремени тон.
Стремя Ангела - камертон.

Дракон, лети! Он ждёт, он тихий ждёт, он ждёт.
Ангел-бультерьер, скачи и умри!
Кровь твоя - дикий мёд.
Ангел vs. Дракон. Ангел: иду на Вы.
Дракон: несу смерть, рычащую, горящую смерть.
Тихий Дом слушает тихий свист…
Чёрное солнце - атакующий вертолёт…
…
Ангел-бультерьер лежит под кустом.
Под жёлтым кустом лиловый Дракон.
Дракона сердце Ангела.

Пустой Дом.

И восходит солнце

Слепой, чумеющий, бухой
Рубил в бетонку лобной долей
И медленно сползал по стенам
Крысиной сырости слезой.
Три сатаны его держали,
И старой яблоней дрожал
Подвал, где кости кулаки
Его богам поклоны клали.
Блюя молитву серой жижей,
Мешая слёзы с коньяком,
Лёг, освинцованный, ничком
Неровно брит, негладко стрижен.

И утро встретило свободой.

К последнему брату

Брат мой, моя железная вера разорвёт тебя.
Ты не веришь мне, отходишь, забыв как нелепость.
Но моя железная вера разорвёт тебя.
Я не могу быть не прав.
Я слишком долго бил ломами асфальт.
Вместе с пленным Вермахтом вмёрз
В сибирские дороги. Я знаю, что
Моя железная вера разорвёт тебя,
Мой по огненной смертной пытке брат.
Не стой передо мной, брат,
Я протараню тебя как железобетон,
На вдохе.
И навзрыд отпою тебя, мой брат.
Я — тысячекратный гранит Партии,
Вздыбившийся там, где подох раздавленный
Мой последний брат.

Самураи степей

Каждый сам себе самурай
На дороге к последнему морю.
Ослепнув, писать чужие стихи
И пить, глядя в бесформенных женщин,
Это путь степных самураев.
Если провертеть лунку
В солнечном сплетении
И через соломку выдавить своё сердце
И подарить одну половину первой встречной,
А вторую — дикому синеглазому Будде,
Можно стать степным самураем,
А можно остаться человеком,
Как мы его помним,
Но тогда, проходя мимо лавки,
Станешь всадником без головы.
А так — резной воин моржовой кости,
Видящий путь даже в дымном танце калифов на час.
Как ты убьёшь меня,
Если сердце моё за последним морем?

Пламя и степь

Зачем мне могила… Зачем земля
В крестах, звёздах, обелисках, оградах…
Я хочу лечь спиной на колодец
Смоляных брёвен, чтоб сухая трава,
Застрявшая в сучьях, колыхалась и
Трогала сбитые временем скулы. Чтоб
Высок и широк был колодец
Пахучих, смолистых брёвен, и чтобы
Четыре моих брата подходили к нему
С четырёх углов всего света, и ветер
Тянул тонкий запах полыни прямо
В мёртвые ноздри, задувая огонь
На их факелах из простых палок. И чтоб
Занялось враз, и потекло со дна прямо мне в ноги,
И лизало, и грело, и обняло меня пламя.
И мне будет привольно лежать, готовясь
К полёту, и купаться в огне и несущемся ветре.
Будет порыв, и вдруг я полечу пеплом,
По всему, всему ясному, предвечернему, чистому свету.
Ах, моё счастье, моя бесконечная свобода — вот я и твой.

Она, Папа, Степь

Сидела напротив, откинувшись в зеркала,
Оба в граните по горло, с ломами наперевес,
Били туннель друг к другу, но слышали
Только едва различимые звуки, может, с той
Стороны, может, крови, рвущейся из височной вены.
И обратили в шутку.
А сегодня в ночь, в сон или явь, я встретился с тем,
Кому моё племя прокричало недавно с надеждой
Летящего в невесомую бездну:
"Украина любит Папу!"
Он был рядом, и я молился с ним по старой книге
Славянского реющего письма.
Он передо мной, я перед ним.
А потом Папа сказал мне нежно:
"Благославляю тебя на крик, Андрій.
Тебя никто никогда не услышит,
Но святится твой голос в туннелях
И каменных мешках."
Он благословил меня сухой, тёплой рукою.
Белым крылом своей нежной руки.
И я снова увидел, как она откинулась в зеркала.
И как мой голос бьётся в её зеркалах.
И как она эхом разносит мой голос по чаше степей.
И степь — моё безграничное, великое тело.

Цвет текста

Чёрные знаки погубят меня.
Чёрные знаки в зрачках и на пальцах.
Думай, родная, что нужно остаться.
Бросишь, и знаки погубят меня.

Втиснувшись в глухо гудящую топку,
Уши срывая о бритву огня,
Вижу в терзающей, яростной, тонкой:
Чёрные знаки погубят меня.

Лёгкие воздух кусают зубами,
Мозг-истребитель от солнца, звеня,
Входит в пике и рвёт трассами стали.
Чёрные знаки погубят меня.

В холод рассвета ушедший от стаи,
Выйду на лёд, где стоят егеря,
И в мёртвый глаз врезав серые дали,
Чёрные знаки прострелят меня.

Matter of Style

Чёрным глазом окна сжались как влагалищные мышцы.
Трётся паутина трещин в распухающие стёкла.
Корни пробивают землю броневым противотанком.
Серые тужурки пеших под зрачками пулемётов
Прорывают корни, вехи, пенясь в боевом экстазе.
Бог войны, усталый ротный соль штыком гребёт с рубахи.
Ржавый штык ворвётся ночью в спазматические окна,
Штык сирен, зовущих к крышам,
Штык сирен, пробивших стены,
Штык сирен седлает темя и горит багрово-серым.
Будет чёрная работа, будет страшное злодейство,
Смерть пойдёт считать колена, разрывая мышцы брюха,
Добираясь до утробы, сталь свистящую бросая —
Пусть ворвётся новым миром, новым временем изыде,
Лоно распоров солдату. И рядами ляжет в насыпь
Бронь дымящих гимнастёрок.
Смерть и ветер орденами на сгоревшие знамёна.

Поэзия no more

Поэзии больше нет. Она умерла. В мире
Её больше нет. Выжата. Залеплена
Туалетной бумагой в мусоропроводы
Жёстких дисков на серверах,
С которыми я незнаком. Каждый клик
Мне приносит ещё чью-нибудь рифму,
И удушье рвёт мне сосуды, изливая
Чернила в мозг и топя дохлых мух.
Искусство для многих превращается
В социальный хлеб, плесневеющий
В дряблой ладони стихотворного онаниста,
Вышедшего в дембеля, дворняжьего господа бога.
Ах, я бы изгрыз рифму, я б накатил как таран,
Рыча в исступленье: "Carthago delenga est"
И кости поэтов рассыпая под солнцем.
Пусть следующий, кто придёт, спросит:
"О поле, поле кто ж тебя засеял…"
И стихнет, чуя тень новой грозы,
Тень нового Поэта, кто будет рвать
Наши крыши новым торнадо безумной
Силы с раскалёнными детскими глазами.
…Всё тонет в фарисействе, Боже, и я тону
Среди обломков веры…
Поэзия мертва.
…
Let four captains
Bear Hamlet like a soldier to the stage;
For he was likely, had he been put on,
To have prov'd most royally: and, for his passage,
The soldiers' music and the rites of war
Speak loudly for him.—
Take up the bodies.— Such a sight as this
Becomes the field, but here shows much amiss.
Go, bid the soldiers shoot.

Давно не писал

Я давно не писал, потому что мозг
Словно цветок дикого Будды:
Бутон тянется к магнитному полюсу
Старого, стёртого, жёлтого неба,
И внутри него зреет война.
Она льётся из горячих экранных фар,
Из фар, гоняющих кулаки в созвездие
Хриплого дыха, рвущих голову в искры
Кастетов. Ржавая, рудая анаконда — война.
Я прилёг так, словно с затяжными боями
В огрызках поющих мин отходил арьергард.
Мне приснилась чужая, глухая, слепая она,
И бутон раскололся, и вылетел Будда
Белым пухом, и пеплом, и красной бумагой
Заволакивал нас и стелил нам паркетные залы,
Залы, где холода, где тихое, гулкое, нежное Скоро,
Где кружила она, и губы её —
В пустоте одиночный источник тепла.
…
Но железное утро, как русские танки весну,
Снова давило в грунтовку меня.

Песнь песней

Поперхнувшийся свободой сдохнет утром на заре
Тело нежное омоют ему снегом в сентябре
Серый псина косит взглядом на вспухающий кадык
Дребезг воя выбьет пробку, превращаясь в смертный рык
Тихо капают утёсы дымкой юности и пепла
На десятом километре тень прижмурила глаза
Здравствуй милый, я в горячем, лягу золотом на плечи
Завтра выйдешь, незнакомый, чист, очнувшийся от сна
Ты сегодня — это ветер, рвущий в запад душ знамёна
Завтра похоронят в полночь — в сердце кол, в огрызок сердца
Ты лежишь, родной, последний,
Дай, тебя я приголублю тихим шёпотом конвоя:
Поперхнувшийся свободой сдохнет утром на заре

The Smart and The Dead

Если ты такой умный, почему тогда мёртвый?
Почему в твои рёбра прорастает трава?
Я в опавших одеждах свои плечи не скрою
Каждый миг со мной рядом засчитают за два
Ты лежишь, по тебе громыхают колёса
Рельсы бёдер сомнутся в экспресс-поезда
Я струюсь под тобою, под корой ледяною
И вспухают как вены на руках провода
Ты родной знаешь много, но не знаешь покоя
Потому ты мертвее чем живая вода
Я пришла к тебе, здравствуй, в ночи комариного зноя
Ах, как тянется голос, когда отпевают любя
Так кончается рифма, так прощается танго
Так звезда остывает, покрываясь золой
Что ж ты, милый, не смотришь на платье,
Что ж не встретишь сиреневым взглядом?
…И ушла, уплыла, затерялась за синей горой…

Уголёк

В чёрном окне горит уголёк
Мнёт папироску весёлая птица
Синяя птица, которой не спится
В клюв продыхает мохнатый дымок

Я б не писал, если б не был так светел
Я б не искал, если б не был так беден
Я б не летал, если б встал на крыло
Птицыно счастье по морю плыло

Синяя птица — горячая печка
Жёлтая птица — на пальчик колечко
Ромбы — на ворот, на грудь — ордена
Сдохни, сучара, родная страна

Семеро страхов, которым не снится
Красная краска на плечи ложится
Красная птица в кладовке таится
В красные ягоды клювом стучится

В чёрном окне горит огонёк
Люмпенам крыши рвёт тихий дымок
Щурится, щерится, мается птица
Старой тельняшкой двоим не укрыться

Стирана добела, ветхая, длинная
Полосы в ряд чердаков паутиной
Полосы по сердцу, птица поётся
В щёку небритую тихо смеётся

Птица бездонная, птица желанная
Вырвала глаз мой живой, окаянная
В чёрном окне он горит, уголёк
Килем взрезая резиновый смог

С кровью в глазнице вею над миром
Дикий, безумный в травах могилу
Птице достойной семенем стлал
В пепле рождённый семя склевал

Негатив

Чёрное солнце на белой стене
Твой негатив очень нравится мне
Нравится мне
Нравится мне

Муха-воровка на солнце садится
Муха его засидеть не боится
Но негатив улыбается мне
Тянется, манится даже во сне

Чёрное солнце на белой стене
Чёрное, гладкое, хочешь ко мне?
Даже во сне
На белой стене
В воде и на суше
В снегу и в огне

Вот по вагонам солнце катится
В тамбурах матерно в двери стучится
Вот подхожу я с другой стороны
Стиснем в секунду день без войны
Ночь тишины
Эхо войны

Чёрное солнце, каков же твой свет?
Очень забавно послушать ответ
От волосатых солнечных рук
Мелко трясущихся в складочках брюк

Солнце проносит в руках чемодан
Ногти вцепивши в тяжёлый уран
Как я люблю эти тонкие руки
Как облегают Вас стильные брюки
Нимб сообщает добрый уран
Он уже знает свой жизненный план
Вспышка
Удар
Пожар
Ураган
Это уран
Как ятаган
Как Тамерлан
Чёрного солнца на белой стене
Это обман
А я — крокодил
И солнце седое я проглотил

Посвящение Отцам Основателям

С околоземной орбиты падают сателлиты
Их принимают за звёзды и трассирующие
Желания романтичных девушек проносятся
Мимо них на излёте. А это лишь новая
Парадигма и методология хомисайда.
Девушки не понимают в подобных штуках
Но зато они — главная причина, по которой
Пилоты выводят свои дюралевые ласточки
В верхние слои атмосферы и оттуда
Рвут сателлиты со звёздами на борту
Болванками
Инфракрасных ударных ракет.
Это потому, что предполагается —
Цивилизацией мужчин двигает секс.
Очевидно он манипулирует пилотами перехватчиков
Гражданами террористами с сифор на поясах
Etc…
И потому
С околоземной орбиты
Лепестками сливового леса
Падают сателлиты,
Хороня свои джипиэсы
Но если б стало за мною слово
Я бы каждого жителя Земли
Снабдил обязательным револьвером
И убил бы оружие любое другое
Томас Джефферсон, sir, I am your man

Баранов

Лётчик Баранов, Чкалова друг
В вихре янтарном арктических вьюг
Рвёт плоскостями взмывающих крыл
Мегаватты буранов
И маков цвет сквозь тающий лёд —
В иней усов улыбка цветёт
Сокол родной наш,
Товарищ лётчик Баранов
Вот твоё небо с красной звездой
Крылья расправь за могучей спиной
Вверх и вперёд, и кабину лучами пронзает
Штурвал на себя надёжной рукой
В треске помех свою песенку пой
Как в облаках пролетаешь ты, родина знает
Copyright © 2005-2007, Andriy Shapochka. Last modified: Mon Dec 25 00:36:47 2006. Site Map